В хате воцарилась непривычная тишина. Есть не хотелось, да и еды особо не наблюдалось. Занялись чаем. Глаза слипались. Настроение и обстановочка к общению не располагали.
— Вань, готово, спускайся. — Бубен прогнал мою набегавшую дремоту.
— Чего? — промямлил я спросонья, вынужденный вновь озирать тюремные стены.
— Чайку, — подмигнул Бубен. — Не водка, правда, много не выпьешь.
— Чаю так чаю.
Бурый завар был уже разлит по казенному алюминию. Выпили. Покурили. Помолчали.
Эйфория накатывала мягко, легкой волной бархатного прибоя. Сонливость уходила вместе с чувством роковой перемены. Сознание охватывало вдохновенное красноречие. Мне вдруг открылось, что никогда не встречал столь приятной, благодарной и понимающей меня аудитории. Каждое слово падало на благодатную почву и возвращалось ко мне усиленной энергетикой. Я включился как радио: говорил много, долго, красиво, жадно, словно боялся не успеть выговориться, боялся упустить главное, потерять тему и тему, следующую за этой темой. Соседям достаточно было время от времени подкидывать поленья вопросов в топку моего словоблудия, и исповедальное пламя разгоралось с новой силой.
Бубен старался не оставаться в долгу. Как говорится, откровенность за откровенность. Моему вниманию была предложена захватывающая история растерянных зубов и пальцев, не обошлось и без увлекательной автобиографии. Сергей рос без отца, мать трудилась поваром в «Праге», последнее обстоятельство определило не только кулинарные способности Сергея. Уже в школе Бубен начал фарцевать «фирменной» джинсой и кедами. Затем пошел крутить наперстки. В середине девяностых организовал пирамиду, из-за которой семь месяцев пришлось посидеть. Дальше пошел серьезный бизнес по городу Мытищи и его окрестностям — от импорта машин до крупного строительства. Бизнес Сергей завязал на мусоров, которые в итоге и обеспечили ему посадку по некрасивым статьям. В эту шаткую историческую хронологию Бубен поместил героическую службу в Афгане, естественно, в спецназе...
Принимали Бубна менты на его собственной кухне по всем правилам детективного жанра: пока основная группа захвата ломилась через дверь, двое бойцов влетели в окно. Руки захлестнули за спину, по пораженной гепатитом печени застучали милицейские берцы, камуфлированный гоблин тяжелой рукоятью «стечкина» выламывал Сереге зубы...
При всем желании, воспроизвести все, что было нами сказано, невозможно. Беседа шла до четырех часов утра, до физического изнеможения, до умственного истощения. Под конец я еле влез на шконку, лег, сделал глубокий вздох и только тогда понял, что организм находится в странном состоянии, которое даже сравнить было не с чем. Сильное внутреннее возбуждение, учащенное сердцебиение, сдавливание глазниц, самое необычное то, что нерв, расположенный в нижней губе, бешено колотился о зубы.
Сразу стала понятна вся эта «непринужденная» атмосфера, отсутствие телевизора и непривычная тишина. Только через год я узнал, что эта шестьсот девятая камера — особая, нежилая. Больше двух недель в ней никто не сидит... За шесть часов исповеди я, пожалуй, надиктовал свое полное досье за всю жизнь. Записи эти хранятся в спецчасти ИЗ-99/1. Придет время — почитаем. Знать бы, кто и для чего читает их сейчас.
Я проснулся на следующий день, когда уже разносили обед. Себя на утренней проверке не вспомнил. Спал в одежде — отключка пришла неожиданно, голова трещала в тяжелом наркотическом похмелье. Но при этом отчетливо помнил, что я нес в исповедальные часы: в принципе, ничего крайне криминального, ничего интимного.
В силу обывательских представлений о нестандартных оперативных приемчиках по расширению-сужению сознания, которые в итоге меня не обманули, я ждал подобных экспериментов над своей психикой. Конечно, предполагал нечто более оригинальное, вроде таблеточек и прививочек. (Алексея Пичугина поили коньяком, - прим. Р.В.). А тут — на тебе, такая пошлость!
Еще на Петровке, сразу после ареста я обозначил для себя табуированную информацию, ссылка на которую в любом контексте становилась невозможной, и некоторые жизненные ситуации из разряда мелкого хулиганства изменил с учетом широкого слушателя. Таким образом, выражаясь занудно, если сознание получает запрет на воспроизводство определенной информации или последняя перепрограммируется, то даже «сыворотка правды» ее не достанет.
На следующий день принесли телевизор...
Через две недели я поехал дальше.
(c)Иван Миронов "Замурованные".

Правозащитный комментарий «Русского вердикта».
С самого начала мы предполагали, что к Никите Тихонову и Евгении Хасис применяется т.н. «сыворотка правды», под которой подразумевается ведение допроса под воздействием психотропных веществ, которые могут быть введены в организм заключенного разными способами (коньяк, таблетки, уколы, горячая пища, сигареты, спецкамера и т.д.). "Мы не понимаем, почему и Тихонов, и Хасис в суде предстали в масках-шапках, - заявил Барановский. – Мы сначала подумали, что ребята так скрывают следы от побоев. Но, сейчас нам кажется, что после задержания им кололи так называемую сыворотку правды. Мы посмотрели на записях, как их ведут по коридорам. Походка Жени и Никиты неровная, как будто они находятся в состоянии наркотического опьянения. Не исключено, что закрыв лицо шапкой, они хотели скрыть аллергические реакции на лице", - говорится в интервью от 10 ноября 2009 года.
На последнем судебном заседании Евгения Хасис сообщила адвокатам, что неформальная беседа с оперативниками спецслужб у неё действительно была и после неё она чувствовала странное недомогание, резкий перепад настроения и ощущение «как с бодуна». В тот момент Евгения списала это все на женские циклы состояния здоровья. Теперь не остается никаких сомнений, что к ней оперативными сотрудниками применялись незаконные методы дознания.
В представленном выше фрагменте книги «Замурованные», Иван Миронов подробно описывает воздействие психотропных веществ на организм человека. Такого рода препараты применяются лишь в исключительных случаях в громких делах, особенно тогда, когда никакой доказательной базы у следствия нет, а людей во что бы то ни стало надо посадить. Иван Миронов содержался в ИЗ-99/1, Евгения Хасис, Никита Тихонов, полковник Квачков, Антон Мухачев, Дмитрий Барановский содержатся в ИЗ-99/2 – «Лефортово». Это две федеральные спецтюрьмы со спецусловиями и спецвозможностями. Более того, ИЗ-99/2 «Лефортово» - это ведомственный изолятор ФСБ. Формально бывший, т.к. по закону все СИЗО переданы в ведение Минюста, однако фактически ничего не изменилось. В «Лефортово» работают всё те же сотрудники госбезопасности, прикомандированные к изолятору Минюста, а федеральное следственное управление ФСБ находится в пристройке к изолятору и его следователи и оперативные сотрудники как и раньше чувствуют себя в изоляторе полноправными хозяевами.

Юридический комментарий «Русского вердикта».
Обвинение и ранее организовывало «сливы» в Интернет, например протоколов допросов некоторых участников дела, попытавшись приписать этот шаг стороне защиты. Впрочем, последний «слив» следствия затмил все предыдущие. Действительно, буквально несколько дней назад в Интернете была размещена аудиозапись разговоров Е.Хасис с оперативниками ФСБ, сделанная в следственном изоляторе Лефортово, бывшем изоляторе ФСБ. Ничего подобного в материалах дела не было и нет, и соответственно сторона защиты к такого рода материалам доступа не имела. Думаю, после этого нет необходимости еще как-то доказывать, кто развернул и ведет в Интернете информационную войну. Все и так стало очевидно. Более того, с сожалением приходится предполагать, что столь полюбившиеся обвинению «сливы» материалов дела и оперативных разработок продолжатся.
Никакого процессуального значения эта запись для рассматриваемого и любого другого уголовного дела не имеет. Она была сделана вне рамок требований УПК РФ, предъявляемых к доказательствам и вопрос о приобщении ее к материалам дела не ставился и ставиться не может. Более того, перед этой «беседой» Хасис никто не предупреждал об ответственности за дачу ложных показаний, так что если завтра она заявит о том, что все сказанное является ее выдумкой, обвинению останется только грустно вздохнуть и выкинуть эту аудиозапись на помойку.

Дополнение от matilda_don:
Флай (бизнесмен Антон Мухачев, так же содержащийся в "Лефортово" по надуманному обвинению, - прим. Р.В.) тоже говорил, что когда его вызывали на приватные беседы не под протокол, он чувствовал необыкновенное желание говорить, выговорится, поделиться, с которым справиться мог только кусая собственный язык до крови, после этих бесед он чувствовал себя разбитым и спал потом весь день.